Вчера в Петербурге праздновали юбилей, и поэтому по всей России, вероятно,
много думали и говорили о Петербурге. Это дает мне право не писать сегодня
о Петербурге, а писать о других городах, в частности, о нашем городе. Ибо
в самом деле, что сказать о Петербурге? Город-молодец, нечего и говорить.
В Костроме, в Умани, в Богородске являлись
на свет умные или даровитые люди, съезжались в Петербург, и выходило так,
что ум и талант исходят не из Умани или Богородска, а как будто из Петербурга.
И так оно шло благополучно двести лет. Двести лет Россия со всех концов
отправляла лучшие свои соки в одно место, и получалось такое впечатление,
что это место весьма богато соками. Двести лет такой карьеры – счастье
не из дюжинных. Есть с чем поздравить. И поздравляем от всего сердца. Но
к поздравлениям иные прибавляют и пожелания: – Дай, мол, Б-г, чтоб и впредь
так же... А иные не прибавляют пожеланий. Как думаете вы, одесситы: прибавите
ли к поздравлениям пожелание “впредь того же”? Сомневаюсь... Но я, собственно,
хотел писать о нашем городе. Позавчера выпал довольно ясный день и недурная
звездная ночь. Я много гулял и усиленно вдыхал запах акации. Я родился
и вырос в Одессе. Место, где мы родились, не всегда есть наша родина. Моя
историческая родина не на этих берегах, но я всегда очень любил Одессу,
и даже когда покину ее, не разлюблю. Четыре года подряд я не слышал запаха
акации; и когда он случайно доносился до меня из-за ограды какого-нибудь
сада, я вспоминал Одессу и умилялся душою. Однажды я даже купил за 4 франка
бутылку духов “Акация” и каждое утро брызгал себе в платок и вспоминал
Одессу.
Третьего дня, наконец, после четырех лет,
я снова досыта надышался ароматом акации и, вдыхая его, вдруг почувствовал
и вспомнил в полном объеме всю мою любовь к Одессе, всю любовь, которую
события заслонили, но не задушили. Вспомнил любовь и замечтался о будущем
этого города. Я часто мечтаю о будущем его. И прежде мечтал, и теперь –
хотя и жду нетерпеливо мгновения покинуть его – тоже мечтаю.
Петербург, конечно, умный город, хороший город.
Пошли ему судьба всякое благо, и пусть он навеки будет умным и хорошим
городом. Но пусть платит за это из своего кармана, а не из нашего. Не отдавайте
ему больше наших хороших и умных людей. Оставляйте их
у себя.
Вокруг Одессы огромный район, величиной с
доброе государство Западной Европы. Этот район тяготеет к ней и видит в
ней свой естественный центр. Этот район достаточно огромен для того, чтобы
требовать себе центра первоклассного, заправского, а не второстепенного,
с обстановкой второго сорта. Большой и богатый район имеет право требовать,
чтоб в его естественном районном центре людям подавалась свежая и полновесная
пища, а не объедки с табль-дота столицы. Провинциальным центрам пора опомниться,
и честь и слава будет тому из них, который опомнится первый и покажет пример
другим. Провинция должна дорожить местными силами и лелеять их, чтоб не
потерять. Провинция должна страстно поддерживать все, что хоть на йоту
повышает культурную деятельность района.
Провинциальные деятели – гласные, журналисты,
благотворители – жалуются на мелкоту интересов:
– Разбираться в том, урезал или не урезал
домовладелец Кукиш пол-аршина городской земли...
– Писать о том, что Петров с Ивановым потаскали
друг друга за волосы; или давать рецензии о третьесортной труппе...
– Распространять носовые платки между уличными
мальчишками, которые все равно не станут утирать носа...
Да, все это скучновато. Но осветите все это
одной идеей, и оно оживится и блеснет совсем иначе. Осветите ваше дело
идеей эмансипации провинциального центра. Скажите себе:
– Не должны мы быть пригородом у столицы,
а должны быть сами по себе.
И вы почувствуете почву под ногами и добрую
глину в руках. Журналист увидит перед собой дорогу трудную, но заслуживающую
труда. До сих пор он говорил в газете о художнике таком-то потому, что
брат художника – ему приятель. Оттого не вникал в дело и не старался быть
справедливым. Но теперь для него этот самый художник стал дорог, как рабочий
в его собственной мастерской, и оттого он пишет о нем иначе.
И благотворителем быть тоже скучно. Но осветите
благотворительность тою же идеей – и вы увидите разницу.
О Муниципале, у которого в руках городские
деньги, нечего и говорить. Осветите перед ним его деятельность этим новым
значением – и уж он не согласится вычеркнуть кредит на школы и на городской
ломбард и на эти деньги ремонтировать каланчу.
Жалуются люди, что нечего делать в провинции.
Смешно. Дело есть, завидное и большое дело, достаточно трудное и достаточно
прекрасное для того, чтобы мог его себе облюбовать энергичный человек;
но беда, что людей мало, что большинство робеет или ленится, предпочитая
плестись без усилий, куда ноги несут. Только была бы энергия, да поняли
бы вы, провинциалы, что глупо, невыразимо глупо жить в постоялом дворе,
когда можно – и средства есть – устроить перворазрядный отель.
Не учиться у столицы, не брать ее примером,
а соперничать с нею независимо и самостоятельно.
Пусть себе навеселится вдосталь город Петербург
своим вторым столетним юбилеем; vivat, crescat, floreat; но уж третьего
юбилея такой исключительной, такой уродливой гегемонии над духовной жизнью
России – не праздновать ему вовеки.
Баста.