Расписка
Склонился над постелью мудрый врач -
Опять болезнь. Опять с костлявой битва.
А в сердце боль. И просто, хоть ты плачь,
Не остановишь выпаданье ритма.
И все ж еще Аркадий Райкин цел:
-- Меня вы отпустите, Б-га ради,
Не то я опоздаю на концерт.
-- Вам надо ехать в клинику, Аркадий.
Машина "скорой" мчится по Москве,
Неумолим, трагичен ход событий.
Театр огнями светит в синеве,
И Райкин тихо просит: "Тормозните.
Я слово дал. Его сдержать хочу.
И я уйду всего на четверть часа.
Расписку в том я вам сейчас вручу.
Поверьте, я честнее Марка Красса"*
Перед людьми и пред собою чист
Стоит он, как обычно, на эстраде.
И произносит монолог артист,
И четверть часа остаются сзади.
… Он снова в "скорой". Вновь сирены вой.
В глаза врачу актер глядит устало:
"Расписку можете забрать домой,
Мне, знаете, на сцене легче стало".
|
***
I
Знал Бернес - остается немного,
Спеты песни и дни сочтены.
С ними он и предстанет пред Б-гом,
Если Г-поду песни нужны.
И сказал он, не зная сомнений,
самой верной подруге - жене:
"Я всего лишь актер, а не гений,
Но своей послужил я стране.
Нет, не встать мне. Не сбудется чуда,
Но ничья мне печаль не нужна.
Лишь с тобой до последнего буду,
Лишь с тобой мне болезнь не страшна".
Он уже говорил еле-еле,
Уж лица заострились черты:
"Будь со мной. У последней постели
Только ты мне нужна. Только ты".
… На границе то ль ада, то ль рая,
Обрывая последнюю нить,
Как мы трудно порой понимаем,
Что же надо при жизни ценить.
|
Преображенка
Бьют ломами нещадно надгробья,
И кувалды по камню стучат,
И бандюги глядят исподлобья -
На труды свои злобно глядят.
Узколобы и хмуры их лица,
Злое дело вершится во мгле,
Снова кровь из обломков сочится
Тех, кто в этой закопан земле.
Над могилою детской иль женской
В этот час не царит тишина.
Лишь безмолвно над Преображенкой
Между туч проплывает луна.
Верно, в мире не будет покоя,
Если разум во многих угас.
Но бывало еще не такое
На земле этой тысячи раз.
И звучала по мертвым молитва,
И сегодня, как и вчера,
Продолжается вечная битва
Между силами зла и добра…
|
Урок иврита
Памяти Б. Домашека-
защитника Ленинграда
Он учил иврит не в старой школе,
Самоучкой он учил его тайком,
И не знал, конечно, юноша, доколе
Быть ивриту чужеродным языком.
Ведь учили же вовсю язык немецкий,
Не понять, то ль друга, то ль врага.
Но язык, во всяком случае, не местный -
С ним до смерти оказалось два шага.
И науку ту сумел осилить Боря,
Хоть о нем не говорили - полиглот.
Может, думал он на нем в минуты горя
У проклятых, у Синявинских болот.
Те болота были гибельны и топки,
Боря был свои уроки вспомнить рад.
Он стрелял из старой мосинской винтовки,
А в него стрелял немецкий автомат.
Звали немца Ганс, а может, Петер,
Был фашист от ненависти пьян.
Он вопил, стреляя: "Донерветтер,
Хенде хох, сдавайся, рус Иван!"
Длился бой, и яростно, и круто,
И Борис, от дома вдалеке,
Вспоминал иврит. И в смертную минуту
Клял врага на этом языке…
|